Корни историка

В.И. Лихоносов,
главный редактор журнала «Родная Кубань», писатель.

Родиться на Кубани, жить там до семидесяти лет, прославить в своих трудах казачью историю, а на девятом десятке, уже принимая по­сланный день как милость небес, горестно смиряться, что вот-вот понесут его с закрытыми глазами не по улице с белыми хатками к последнему приюту отца, матери и всех родственников, а по равнодушной златой Праге, - зачем такая жестокость судьбы?!
В 1911 году на обеде в Екатеринодаре в честь 40-летия ученой дея­тельности земляки заверяли Ф.А. Щербину, что имя его не померкнет в родном казачьем краю, преподносили ему памятные бювары, подарки, низко кланялись автору «Истории Кубанского казачьего войска», но уже к 50-летнему юбилею той же деятельности, в 1921 году, никто на родине в нем не нуждался, - революция переписала историю в один миг. В буржу­азной Праге отметил он свои семьдесят пять лет. Не дома, а в Украинском университете столицы Чехословакии состоял он ординарным профессо­ром, деканом юридического факультета по выбору, ректором, позднее -профессором Украинской академии в Подебрадах. Был председателем Общества изучения казачества. Как и писатель Бунин в Париже, местной жизнью не увлекался, говорил на родном языке, любоваться европейски­ми странами не ездил - все думы и все время посвящал материнской зем­ле: писал статьи, написал поэму «Черноморцы», читал лекции по стати­стике - печататься не было средств. Никакой надежды тогда на возвраще­ние домой не было. И на эмигрантском островке приветствовали его в юбилейные дни такие же беженцы, как он, - казаки, унаследовавшие от своих предков-запорожцев долю вечных переселенцев. Студентка Галя Манжула читала на вечере стихотворение Г. Макухи, посвященное «диду».
- Сердечно благодарю, - ответил историк, - всех вспомнивших ме­ня казаков и не казаков. Желаю всем также здравствовать до возвращения на нашу Кубань. Буду работать... Есть еще порох в пороховницах, не при­томилась сила казачья, не иступилось перо... Поддерживайте и вы славу своих отцов и дедов...
Отовсюду пришли к нему письма. Но был бы он счастливее, если бы положили ему на стол письмецо из родной станицы Новодеревянковской, про которую он теперь писал в тиши... для самого себя. Он покинул ее впервые в 1857 году восьмилетним, и ему казалось, что первое проща­ние было прощанием пророческим, роковым, - прощанием навсегда...
Так сладко было на 82-м году жизни снова подходить к станице Новодеревянковской - пускай и в призрачном сне. То шел он от Круглого лимана, где был хутор полковника Кокунько, то ехал на волах с противо­положной стороны, по екатеринодарской дороге, от соленых озер и Кара-бетовой балки с хутором бывшего наказного атамана Безкровного. Казаки возвращались с кошей в станицу. У двора всколыхнулась смуглая сестра Домочка: «Та то ж наш Федя!» И, как в младенчестве, совершал он «чере­пашью прогулку» к кургану, с которого впервые увидел широкую нескон­чаемую степь - с речками, лиманами, цариной.
Но что это? Так скоро кончились забавы, уже пора расставатьс^ с Новодеревянковской. Он макал перо в зеркальную чернильницу и под стук экипажей на пражской улице писал об этой детской разлуке с домом.
«В последний раз поднялся я с постели, чтобы взглянуть на все до­рогое в нашем дворе... Ранним утром я побывал в саду, в загонах, гладил собак, провожал глазами коров, следил за тем, как взяты были на налы­гач волы и привязаны к яслям. Гнедого, на котором я поеду в Екатерино-дар, хорошо покормили...
Ехали с нами из двора мать и сестра Марфа и проч. Соседи при­шли взглянуть, когда мы выезжали. Никаких прощальных церемоний не было. Оставшиеся махали нам платками и шапками.
Я не плакал потому, что сидел рядом с матерью и никого не было около нас плакавшего.
- Ты, Федя, сел бы поближе до меня та не вертелся б, а то, чего доброго, ще с повозки слетишь.
-Хто, я? Як бы и верхи на Гнедому сидел, то и тогда б не упал до долу.
- Так ото ж по-казацькому скакал бы на коне. А то ж покатился не с коня, а с канапейчика,говорила она со смехом...
Через греблю в станицу двигалось несколько волов, нагруженных сеном, а за ними шли фуры с арбузами, зерном и проч.; со стороны же станицы стояли пустые подводы.
- Вон, дывыться! Стригун наш бежит до нас. Дывыться, як че-ше...тыкал пальцем Яцько.
-
Где?
- Вон же, видел, як мы поехали от ворот. Разве вы не слышали, як стригун ржал, колы мы поехали по улице? Мабуть, кто дверцу не зачи­нил. Ось чеше!
Харитон Захарович достал из повозки обрывок веревки, накинул на шею стригунца и привязал к оглобле.
- А вон, дывытесь, як кресты на церкви блещут! Не иначе кто их подпалил...- сказала Марфа.
- То ж солнце...
-А вон, дывытесь, якхтось сзади нас по дороге верхом чеше...» Так покидал пределы своего детского горизонта и чеховский Его­рушка.
- Уже не видно сада Поправки...
- А церкву видно ще? — спросила меня Марфа.
- Видно! О! ~ продолжай я некоторое время спустя. - Близ речки не видно уже ни хаты, ни садов.
- А церкву? - снова спрашивала Марфа.
- Видно, только не всю.
Мне даже теперь представляется, на каком изгибе дороги совсем скрылась из глаз Деревянковка. Думаю, если бы и сейчас я ехал на лошадях по стародеревянковской вороге, то неминуемо пережил бы эти детские впечатления.
- Як же такого доброго стригунца брать с собою в дорогу, до чу­жих людей, та ще й пускать его бегать по воле? Его ж украдут!
- Не украдут! Я буду ночью не спать...
- Ось доедем до Переясловки або до Брюховецкой, там пастухи, шо пасут Котляровского табун, як побачут твоего стригунца, сядут верхи на коней да в глухой степи подойдут до наших повозок и отобьют стригунца...
- Эге ж!..-стоял на своем Яцъко.
Яцько начал плакать, и так горько, что мне стало жаль его...» 1857 год - старина, сколько поды утекло на земле! Когда по глад­кой дороге ускачешь от края станицы за каких-нибудь семь минут, читать о том как полдня маячит верхушка церкви, удивительно. Но так нетороп­ливо тянулось тогда все вокруг - и даже сама жизнь.
Удивительна и простота, среди которой рос Ф.А. Щербина. «Мать была хорошей пианисткой, и мы, дети, слушали ее в темноте; ...в библио­теке отца были книги по классической филологии, античной истории и философии...; я говорил и читал по-французски и немецки почти так же
хорошо, как и на родном языке... уроки отца дали мне значительно боль­ше знаний в латыни и греческом, чем большинству мальчиков моего по­коления...» - ничего похожего на то, что говорили о себе знаменитые ис­торики и археологи, не мог промолвить историк кубанский, сын глухой степной стороны, где все умные книги были лишь у дьячка Харитона За­харовича. Мы с вами в образовании счастливее и Щербины, и всех пред­ков наших, но порою в меньшей степени, чем предки, отдаем долги забот­ливому обществу. Трудолюбие Ф.А. Щербины, шествие через тернии ка­зачьей неграмотности к просвещению, к обязанности взвалить на себя раскопки былой истории восхищают.
Отец его, наверное, кое-чему научил бы, но рано умер. Мать много рассказывала о нем. На сходе казаки решили отдать Андрея Щербин)', потомка «разумных и письменных запорожцев», в Екатеринолебяжии мужской монастырь - выучиваться на дьячка. Оттого, что отец умер, «пе­рестаравшись в познании богословских книг», маленький Федя долго не накидывался на учебу. Без отца существовали внатяжку. Брат Тимоша не являлся из Ставрополя по два года - нечем матери было оплатить фургон. Сестра Домочка рано привыкла к работе. Мать радовалась, когда Андрю-шу, без сияния в глазах стоявшего у золотых риз и дымящихся кадил, приняли в Екатеринодарское духовное училище на казенный счет. На ка­зенный! - в этом все облегчение. И еще раз наступило расставание с но-водеревянковской былью, с матерью, бессонным воплощением очага и колыбели, с той, которая была ему и кормилицей, и защитой, и душой всего сущего. «В момент расставания с матерью с особой болью в сердце поразила меня не вся процедура наших проводов и прощания, а один лишь момент: мать сидела на повозке одна! Эта мысль все время вороши­лась у меня в голове, пока мы не пришли на квартиру в город. Мне хоте­лось плакать от тоски, но я крепился. Придя на квартиру, я украдкой схо­дил в конюшню, где стоял Гнедой, и после долгой натуги разрыдался...»
Прожившему век на одном пороге с родителями, не познавшему в чужом краю одиночества, никогда этого не понять. Никогда дети, уто­мившие свое родство непослушанием, ссорами, привычкой, не вздохнут так безутешно: «Не сочтите это за игру фразой, если я скажу по сущей правде, что и теперь, на 82-м году своей жизни, я дорого бы дал за то, чтобы мать взяла меня за уши и крепко поцеловала... материнским поце­луем...»
Не библиотеки порождают желание писать историю своего народа. Никакого отзвука не дадут мертвые листы, ничто не воспламенится, ни одной загадки не разгадать, если не дано почувствовать душу народную. Происхождение, личная биография помогали Ф.А. Щербине. Сначала «черепашья прогулка» к кургану, любимые местечки - Береговая улица, царина, поездки, певучие малороссийские слова - зозуля (кукушка), ку-щанка (стадо овец), мнишки (сырники), казачьи лица - родственники, атаман В.К. Набока, пластун Костюк, типы черноморские, потом столица Екатеринодар, речка Карасун, старый собор в окружении громадных ду-6oEi, главная улица Красная с лягушками в болотцах, дворец наказного атамана («...для детей Екатеринодар был легендарным местом...»), вой­сковой хор певчих, парад на Крепостной площади и опять предания, опять запюрожско-черноморские типы - слепой пластун Печеный в постолах из кабаньей кожи, бывавший когда-то с генералом Завадовским в Закубан-ских походах, речистый B.C. Вареник, смотритель училища Золотаренко, ночевавший под дубом с вросшей в его кору иконой, хозяин квартиры Гипецкий, тетушка Лукерья Камышанка, потом скитания по степи с зем­ледельческой ассоциацией, новые знакомства - с потомками удалого Кор­ней Бурноса, есаулом Миргородским («...с одного маху рубал надвое...»), потом Москва, Петровская академия, «пропаганда в народе», выдворение в Одессу, арест, революционные друзья - Софья Перовская, Андрей Же­лябов, снова арест, Тамань, и снова станица Новодеревянковская, хата, колодезь с гнездами ласточек в четырех углах сруба, кресты на кладбище на могилах уважаемых стариков - Кобицкого, Набоки. Круг замыкался.
- Кто у вас теперь атаман?
-Сын покойного Матвея. Молодой, письменный и за дело дюже берется Макар Матвеевич. Мы теперь его уже зовем Макаром Матвееви­чем.
Что ж это так? Лишь по атаманам сверяется время то было при Вольховском, то было при Набоке. Степная жизнь нигде не записана. Кто этим займется?
В 1901 году предложили написать историю Кубанского войска знаменитому профессору Д.И. Эварницкому. Он в силу занятости своей отказался. Тогда выбор пал на Ф.А. Щербину.
100 000 дел валялось в связках в архиве; на 10 000 000 листов пута­лась в донесениях, приказах, формулярных списках, дознаниях, жалобах, письмах, отчетах неразобранная и не сведенная в единый фокус история. Ка к выловить оттуда самые золотые песчинки, да еще одному?
Дали в помощники шестерых. За четыре года Щербина написал I том - 700 страниц. Через три года было готово еще 845 страниц II тома. Покаемся: мы так в науке не умеем работать! Советами помогал Е.Д. Фе-лицын. С ним Ф.А. Щербина объезжал точки бывших кордонов, укрепле­ний, аулы и станицы, проходил по тропам Адагумского отряда, плавал по ерикам и гирлам - местам передвижения лодок с ранеными в русско-турецкую войну 1855-1857 годов, читал донесение полковника П.Д. Ба-быча из Темрюка о высадке англичан на Тамани, о регистрации обмена военнопленными на постах Великолагерном, Копыльском, Смоляном, Андреевском, обо всем, что забылось и забудется еще крепче, а именно: как не было дороги из Черномории в Анапу и Тамань, где находился Хо­мутовский пост, как отправляли в Турцию черкесов, что творилось на речках Псебепс, Шуко, Чукупс и Шокон, кто были эти храбрецы - Шарап, Семеняка, Волкодав, Борзиков, Леурда, в одиночестве правившие на кор­донах, косившие с отрядом сено и спавшие с ружьем, перед кем хлопота­ли о наградах за отличия в бою, какую переписку вели о черкесах и поче­му отправляли их в Новочеркасск, как по речке Джиге, Вороному ерику, Бугазу и болотам искали выгодного кордонного пункта Филипсон и в его свите Лев Сергеевич Пушкин, брат великого поэта. Жизни долговечной не хватило бы, если зарыться в каждый листик и изучать. С какой последова­тельностью вели бумаги даже первые черноморцы, по каким, казалось бы, пустякам сообщали сведения начальству, с какою странной хлопотливо­стью отвечали перед командующим за судьбу даже пленного врага! Было что почерпнуть Щербине для раздумий. А как было не покопаться в кара­кулях высадившихся в Тамани запорожцев, не пожелать вырвать острым зрением в карандашной записи на твердой синей бумаге свою родовую фамилию?
Все Щербины были добрыми запорожцами в Переяславском курене.
В какой-то книге, уцелевшей от старой Сечи, есть собственноруч­ная подпись прадеда по отцу - в ряду подписей вольных казаков, не по­плывших от обиды в Турцию в 1775 году, а приноровивших свою вер­ность России. Дед прибыл на Тамань вместе с Головатым и Чепегой.
Вот где выкопался первый родничок кубанского историка Ф.А. Щербины. Родственные чувства к земле своей и предкам вызывали порыв к тяжким трудам летописца.
Старощербиновской его прабабушке Шишчихе, к которой он ездил мальчиком в гости, было сто восемнадцать лет. До уничтожения Сечи на Днепре она прожила дивчиною среди запорожцев целых двадцать лет, и как же ей было не поклоняться славе рыцарей с оселедцами, не внушать внучку Феде любовь и к матери-Украине и к неньке-Кубани?! Еще сиживал за плетнем казак Кобицкнй, в 15-летнем возрасте заставший исход отцов в Черноморию. А родной дедушка по матери, тот же В.К. Набока, казаки, хотя и помоложе упомянутых выше, почитали бывалое царство гурьбы запорожской не меньше. Великие воспоминания длинноусых ста­риков сопровождали детство Феди: ему даже казалось, что и он ехал на Кубань в 1892 году на бурых конях. Мальчик воспитывался пережива­ниями, настроениями и духом всей станицы. Набег на Васюринский ку­рень, случившийся до его рождения, все равно, через разговоры старших, волновал его. Усыновление черкесского малыша, подобранного в разо­ренном ауле казаком Георгие-Афипского укрепления, шевелило интерес к чужой народности, а в юные годы, когда дружил с этим сироткой, назван­ным Степаном, - и жалость. В 1855 году английская эскадра лупила по приморскому Ейску из пушек, гул доносился до Новодеревянковской, вся станица скучилась на площади в единую громаду и поразила Федю воин­ственностью чувств, и он, это слияние народного схода запомнив, с зеле­ного возраста при каждом удобном случае спешил к дощатому заборчику, откуда ему было лучше слышно то важное, над чем мудрили выборные головы, члены станичного сбора. До самой старости помнил он их слова, выражения на их лицах, как помнил сына бабушки Шишчихи, всегда ле­жавшего в одной и той же позе на траве в саду или на рядне в хате и ку­рившего «люльку с долгим чубуком». Еще упрятались в душу чисто ма­лороссийская ласковость женщин, их причитания: «Мои ж вы диточки, мои любые...», и эта ласковость перевоплотилась потом в его чувство к степи и всему кубанскому. Народная казачья струнка звенела в нем сти­хийно и была камертоном справедливости. Всякий раз, касаясь пером ко­го-нибудь из незабываемых, порою знаменитых, Щербина подчеркивал в нем черту «представителя демократической казачьей старины», очень любезной ему. В 1861 году в Екатеринодаре и станицах взъерошились казаки против переселения их семей за Кубань, на пустые земли, и дело бы для заговорщиков кончилось плохо, если бы не вмешался встревожен­ный царь Александр II. Бунт кончился, и через некоторое время к кубан­цам пожаловал великий князь Михаил Николаевич. За столом среди каза­ков сидел Н.К. Камянский, самый ярый зачинщик бунта.
- Зачем вы посадили эту рожу против меня? - показал великий князь на Камянского.
Камянский с достоинством встап и сказал:
- Ваше императорское высочество! Эта честная и благородная ка­зачья рожа, возмущенная, однако, тем, что за один стол с вами посадили мерзавца, не имеющего ни совести, ни чести. Это доносчик на наших лю­дей, справедливо боровшихся за отказ переселяться.
Казаки служили Петербургу и его наместникам не без покорное: но гордости и запорожского права на свое слово не потеряли. Августа ший наместник понял свою бестактность и замолчал.
Любовь к казачьим традициям и порядкам не отнимала у Щербины правдивого взгляда на все далекое и близкое. Замашки панства бы слишком заметны па каждом шагу.
«Со всех сторон, - пишет Щербина, - пан был огражден от нарушений его благородного положения. Офицера защищали его эполеты погоны, поругание которых каралось смертною казнью, а в повседневных случаях - офицерская шапка с верхом, украшенным широкими позумен­тами и особенно кокардой на фуражке. Черноморцы, в которых были еще свежи традиционные воззрения на выборного старшину, крайне недруже­любно и враждебно относились к вновь испеченным панам офицерам, выскочкам и к особам с детскими замашками на панское достоинств; Есаул Люлька появился в сильную стужу в шапке с надетою поверх фуражкою с кокардой. Когда моя мать, дружившая с его женой, увидела ея мужа в таком смешном уборе и с укоризной сказала ему: «Ну на шо вы, Онисим Онисимович, надели разом шапку с картузом?» - то Люлька со­вершенно спокойно ответил: «На тэ, шоб усякий бачив, шо я офицер, бо у меня шапка без позументов, а без шапки в картузе холодно». - «Так будут же смеяться люди». - «Нехай смеются, а все же уси будут бачить, шо я пан!»
В роду Щербины гордились другими заслугами. Вся станица пом­нила его добрейшего отца. «Он шел на зов каждого, отправлялся на требы среди глубокой ночи, в дождь, в грязь и холод к умирающему, ходил пешком, когда не на чем было ехать, отказывался от всякого вознаграж­дения, если замечал в семье нужду». По словам матери, он раздавеш больше, нежели ему давали. Возможно, чувство равенства, жажда его и привели позднее Щербину к Софье Перовской и Андрею Желябову.
В «Истории Кубанского казачьего войска» Ф.А. Щербина не щадит привилегированной прыти даже в Захарин Чепеге, кошевом атамане, наи­более близком к рядовому казаку. Уже в последние годы Запорожья пове­лось окончательное расслоение. Все оттуда принесли - и хорошее, и пло­хое. Все. И насмешливость над собой, и умелое ехидство. Щербина даже в своей сухой «Истории» любуется типами черноморскими и позволяет се­бе вставлять живые картинки характеров, знакомых нам больше по «Tapaсу Бульбе» Н.В. Гоголя. Щербина цитирует записку 3. Чепеги к генералу, предлагавшему ему, седому холостяку, свою дочь в невесты: «Дочку вы мне рекомендуете в невесты. Благодарствую вам. Пусть буде здорова и многолетня. Жаль, шо из Польши прийшов та ж и доси не оженився, все тыш нема счастья, особливо в Польше хотелось полячку забрать, так ни­кого не було в старости взяты. Не знаю, як дале уж буде, я и тут пидцип-ляюсь сватать княгинь черкесских».
Обо всем этом приходится рассказывать кубанцам и напоминать. Потому что Ф.А. Щербина - последний солидный историк Кубани. Не просто член-корреспондент Петербургской Академии наук, профессор, а историк, летописец. После него в учебных заведениях Кубани числились профессора, кандидаты исторических наук, но историка не было.
Очевидно, плодовитость в историческом деле - следствие кровной любви к своей земле, любви такой невыразимо высокой, поэтической и реальной, какой славились все настоящие историки. Не кинемся преуве­личивать заслуг Ф.А. Щербины, но то, что он по чувству и по стилю жиз­ни своей - истый кубанец, этого у него не отнимешь. А кто не заметил в нем этого, тот ничего не заметил. Ну разве что одни минусы. Казачья гор­дыня многих вытолкнула на чужбину - это тоже правда. Умер за рубежом и Ф.А. Щербина. Но это не значит, что имя его может быть затушевано навсегда. Превзойти Щербину можно только блестящими трудами!
Ф.А. Щербину забыли даже там, где никто никогда не забывается, -в музейных хранилищах. Передо мной лежит выписка из государственно­го архива: «Гипсовая маска Щербины Ф.А. передана 27.07.79 года в дар краевому музею из фонда № 764, описи 1-й».
Зачем мне понадобилась эта выписка?
Маска с лица покойного Ф.А. Щербины была привезена из Чехо­словакии на Кубань - от бывшего секретаря историка М.Ф. Башмака, по­гостившего перед тем в своей родной станице Каневской. Где же она? На мой вопрос по телефону, хранится ли маска в музее, заведующая фондами (!) ответила: «Впервые слышу». Но когда узнали, что я в архиве добыл выписку о дарении маски в музей, стали, видимо, перебирать ящички и маску нашли. Разумеется, она никогда не лежала в экспозиции музея и не могла лежать: на стендах нам не найти упоминания об историках Кубани. На Кубани водились олени, кабаны, разные другие звери и птицы, нако­пилась кое-какая утварь, обнаружены стоянки древнего человека, было еще кое-что, теперь развешенное и прибитое к стенам, но... не было мно­гообразной казачьей истории - до того убого оформлены комнаты, для
нее-то и предназначенные. Валяется в закрытых фондах не только маска Ф.А. Щербины, валяется сама история Кубани.
Во введении к «Истории Кубанского казачьего войска» Ф.А. Щер­бина писал: «...время не ждет, и история родины говорит своим детям: пощадите памятники, сберегите мои сокровища!»
Пощадить уже надо и самого Ф.А. Щербину - его имя и труды при­надлежат Кубани.
Сентябрь 1986 - январь 1987 года, пос. Пересыпь.
Прошло почти двадцать лет. С корнем выдрали в 1991-1993 годах советскую власть. Не с полками и правящими станичными атаманами., а в виде добровольного общества вышло на дорогу возрождения Кубансжое казачье войско. Советская власть перед скоропостижной кончиной поиг­рала свою упрямую роль: буквально через год-полтора после скандала с моей статьей было принято в крайкоме КПСС решение расчистить Иль­инскую церковь на улице Октябрьской и превратить ее... в музей атеизма! Не удалось, но эхо безродности донеслось к нашим поздним годам: когда пробил час вернуть столице Кубани старое имя, оказалось, что защитить «Екатеринодар» некому.
Писал я в 1987 году о «корнях историка», но кто нынче напишет о корнях современного жителя Кубани и точно определит, какие они, крепко ли держат кубанский ствол и чем питаются, и кто их удобряет?
Теперь побоятся открыто назвать Ф.А. Щербину фашистом, а в 1987 году появилась статья вслед за моей (была она организована партий­ными работниками), в которой так и утверждалось: фашист Щербина, фашист, белоэмигрант, враг народа кубанского. Редакции пришлось обы­грать демагогический тезис «в спорах рождается истина» и устроить дис­куссию, то есть обыкновенную хитроватую (с оглядкой на власть) под­борку писем. Сейчас любопытно заметить трусливый патриотизм, народ­ное равнодушие и полное затмение чувств у будущих активистов казаче­ства. Никто и строки не прислал в защиту родного историка. «Преступле­ния таких, как Щербина, срока давности не имеют», - писал профессор-ленинец, и ему никто не ответил, кроме казака А. Берлизова (да и то с оговорками). Гораздо нетерпимей был к Щербине какой-то педагог (мо­жет, никогда не существовавший, подставной). «Кому это нужно? - спра­шивал он. - Только идейным врагам, пытающимся навязывать нам не­классовый подход».
Мало что изменилось с тех пор. Уже никто не кричит, но пгухое сопротивление благодатному отношению к кубанскому прошлому продолжается. Возводится административной волей памятник Екатерине II, но прежнее имя города возвращать... «ещё рано». Пестрят старыми фото­графиями календари, а на многотомную «Кубанскую библиотеку».... нет денег. Ни историки, ни заседатели властных кабинетов, ни атаман «само­го лучшего в России» казачьего войска не сказали своего строгого слова: будем печатать 3-томные воспоминания Ф.А. Щербины!
Дважды я побывал в станице Новодеревянковской. Первый раз ещё при советской власти, как раз в том году, когда историка назвали в статье «фашистом». Учитель и самый первый хранитель памяти о знаменитом земляке А.В. Дейневич показал мне, где стоял родовой дом Щербины. Переедешь по гребле речку Албаши - и сразу за камышами, слева от до­роги. Сейчас там пусто. А на правой стороне жили Кокунько.
Тихо в станице. Далеко от казачьей столицы живут. И станица Ка­невская не рядом. В Каневской я вспомнил полковника М.И. Недбаевско-го, его чудные записки мы печатали в журнале «Родная Кубань». А теперь и главы из воспоминаний Федора Андреевича напечатали. Из первого тома. Я сам отредактировал, сократил. Да, сократил. Всё мысленно к ата­ману обращался: когда же вы целиком напечатаете, когда деньги пустите не на парадное шествие перед властью и на обеды, а на священные казачьи листочки? Вежливо спрашивал, я ведь москаль.
Дома нет, церковь в станице уничтожили, могил дедовских не най­дёшь. Как о родственниках думал я о тех, кого Щербина увековечил в «Пережитом...» и чьих могил тоже не сыскать, - о матери его, сестре До-мочке, Харитоне Захаровиче, о «дурной Катерине», о бабушке Шишчихе...
В 2004 году присутствовал я в Новодеревянковской на открытии церкви Рождества, Старую церковь снесли в 1935 году. Молились, гово­рили речи, благодарили ученого С.Н. Якаева за великое усердие в велича­нии кубанского историка...
Горстка казаков стояла в негустой толпе. В такие минуты «возрож­дения» ещё острее и обиднее чувствуется, как жестоко освобождалась Кубань от казачества «строителями новой жизни». К этому дню не приго­товили ни одной родной кубанской книжицы. Некому готовить. И не на что: бедность.
Но настанет день, когда в Новодеревянковской вручат детям на ве­чере щедро украшенное издание мемуаров земляка.


19 января 2006 года.